July 14th, 2014

О явлении Николая Рубцова России и миру

У юного Пушкина есть простые строки:

   Любовь и тайная свобода
   Внушили сердцу гимн простой,
   И неподкупный голос мой
   Был эхо русского народа…


   Если мы соглашаемся с тем, что Пушкин – первый русский поэт и наше все, то эта его строфа есть классическое определение русского поэта. О «тайной свободе» написаны тома диссертаций, в результате чего она из «гимна простого» давно уже превратилась в крайне запутанную литературоведческую проблему, снабжающую гарантированным куском хлеба всех тех, кто ее еще более запутывает. Двум последующим строкам повезло больше, давайте обратимся к ним.
   Как можно быть «эхом русского народа»? (А главным условием бытия «поэта-эха народного» Пушкин делает именно «неподкупность» его голоса.) Думается, что здесь под «неподкупностью» подразумевается именно та самая правда («Правда выше солнца» - народная поговорка) как определяющая нашего национального сознания. Эхо же есть ни что иное, как отраженная реальность. Но важнее для нашего понимания другое: в этих строках Пушкин говорит о поэте своего уровня, то есть о таком, который, целиком разделив судьбу своего народа («эхо»), сам становится его судьбой. Подлинность остальных поэтов определяется тем, насколько они приблизились к этому идеальному соотношению. Вот почему в русской поэзии сосуществует множество хороших и больших поэтов, но великими поэтами и национальными гениями являются единицы. Впрочем, все большие поэты в той или иной мере чувствуют эту свою сопричастность народной судьбе как определяющую: «Я тогда была с моим народом/ Там, где мой народ, к несчастью, был…» И в этом «быть с народом» - поэтическое кредо, как мы понимаем, не одной Ахматовой.
  Остается только выяснить, что же было подлинной судьбой русского народа в ХХ веке? Революция, ГУЛАГ, Гражданская война, Великая Отечественная? Да! Но не по отдельности, а все вместе события эти явились вехами единой русской судьбы в ХХ веке – судьбы, которую можно определить одним общим словом: бездомность. Минувший век стал для нас веком утраченного дома. И только в логике утраченного дома становится понятно все остальное.
   Русская бездомность началась с утраты главы дома: Царя. Не захотели кроткого и милостивого законного самодержца, получили беззаконных кровавых тиранов; устали от тысячелетней сословной иерархии, захотели равенства и свободы – треть населения оказалась в тюрьмах и лагерях, остальных – закрепостили коллективизацией. И так вплоть до потери «малого дома» - семьи и уклада, утрата которых сегодня, пожалуй, сказывается разрушительнее всего.
    Впрочем, ХХ век – это еще и утрата миллионами русских людей «большого дома»: родины, почвы. Бездомными стали целые сословья. Вне родины и своего векового уклада оказались: дворянство, купечество, казачество, духовенство. Единственным сословием, как-то хранившим уклад и «малый дом», оставалось крестьянство. Но и его к 70-м годам минувшего столетья согнали с почвы, выдавили в города. И вот тогда России был явлен Рубцов. Поэт бездомной России, поэт бездомной судьбы.
   Наряду с ним, безусловно, эхом русского народа в ХХ веке может и должен быть назван Есенин (великий Блок соединяет собою XIX и ХХ века русской культуры). Но за Есениным еще стояла стомиллионная крестьянская Русь, Рубцов же стал ее прощальной песней, ее судьбой.
   Можно, конечно, обвинить меня в «предпочтениях», но нельзя обвинить во «вкусовщине» русский народ: в 2001 году в издательстве «Воскресение» был издан однотомник Рубцова «Звезда полей» с весьма примечательной библиографией. В ней указаны все книги поэта, изданные в разных местах нашей страны с середины 80-х и по момент выхода однотомника. Так вот – на тот момент суммарный тираж этих книг превысил миллион экземпляров!
   Таким образом, Рубцов оказался самым, как мы видим, востребованным русским поэтом конца минувшего века. И это при том, что на ошвыдковленной «Культуре» (не говоря уже о центральных каналах) о Николае Рубцове не было сказано за последние десятилетия ни слова. Выходит, можно быть эхом русского народа и без назойливого посредничества телеагитаторов (а это уже само по себе очень неплохой показатель жизнеспособности культуры.)…
   Есть что-то промыслительное в явлении Николая Рубцова России и миру; такие тиражи в самое «нелитературное» время свидетельствуют только об одном – это уже не литература, а воздух. Без которого нельзя жить. И неслучайно, что именно в тот цивилизационный зазор, возникший между падением советской империи и временем, когда Церковь начала собирать разхристанных чад своих, именно в те страшные годы, когда сами слова «Россия» и «русскость» предавались глумлению и осмеянию, в годы небывалого исторического отчаяния – миллионы благодарных губ, как молитву, шептали: «Россия, Русь, храни себя, храни!..»

Collapse )

promo fluffyduck2 november 23, 2015 05:14 12
Buy for 20 tokens
Запретные темы: 18+; антиклерикализм; альтернативная (пара-)наука, парапсихология; пропаганда оккультизма, магии. Запрещается размещение материалов, содержание которых подпадает под действие статьи 282 Уголовного Кодекса РФ. п. 1. Ваши предложения пишите в личку или на fluffyduck@yandex.ru

Сказочные книжные эмали

В Библиотеке-фонде «Русское зарубежье» издательство «Игра слов» представило выставку «Иван Билибин и Борис Зворыкин. Зарубежные шедевры русской книжной графики». Если имя Ивана Яковлевича Билибина, прославившегося своими иллюстрациями к русским сказкам и былинам, у нас на слуху, то Борис Васильевич Зворыкин сегодня известен в основном специалистам-книжникам и людям, увлекающимся искусством эпохи XIX–XX веков. Между тем он был одним из основоположников «русского стиля» в книжной иллюстрации, великолепным графиком-орнаменталистом. Редкие и дорогостоящие издания, выпущенные в дореволюционной России и эмигрантском Париже, к которым «руку приложил» художник, тому свидетельства. Чем-то схожи жизненные пути Зворыкина и Альфреда Сислея, ведь французский живописец был тоже среди основоположников – только импрессионизма – и оказался как бы на обочине. Похоже они строили и художественную карьеру. Сислей отказался от ярких красок, Зворыкин принял сравнительно узкий диапазон творческой практики, ограничившись, по существу, сферой книжной и прикладной графики.

Сислею была не по душе атмосфера официального Салона, Зворыкин остался в стороне и от выставки Московского товарищества художников, от «Мира искусства» и «Голубой розы», а в символистском крупноформатном журнале «Золотое руно», выпускаемом Николаем Рябушинским, выполнил лишь несколько виньеток.

Если уж говорить о совпадениях и пересечениях, то у Билибина и Зворыкина, заочных соперников, их тоже на редкость много. Оба родились в конце 70-х годов XIX века, оба эмигрировали, у обоих были Египет и Франция, а умерли они в одночасье в 1942 году, только Зворыкин – в оккупированном немцами Париже, Билибин – в блокадном Ленинграде.

Борис Зворыкин иллюстрациями и стилизованными рукописными текстами не ограничился, взял да перевёл на французский язык «Снегурочку», «Василису Прекрасную», «Марью Моревну» и другие наши сказки. На выставке – иллюстрации к «Сказке об Иване-царевиче, Жар-птице и Сером Волке», а также к пушкинским «Сказке о царе Салтане» и «Борису Годунову». Эти работы напоминают сольвычегодские расписные эмали, ведь Зворыкин, подобно эмальерам, использует ослепительно праздничные цвета, сочетая в своём многоцветье орнаменты, зверей, птиц и иконописные лица сказочных героев. Как и в иконах, где каждая деталь ценна, в иллюстрациях Зворыкина – тщательная проработка узоров – на одежде, орнамента – на сводах царских палат. Конечно, можно было бы рассматривать это как обезвоздушивание композиции, но, похоже, и не надо предъявлять к одному жанру требования другого, проще говоря, не рассматривать под одной лупой реалистическую живопись и лубок. Зеркала зворыкинской камеры-обскуры отражают все эти забытые по прошествии веков «мелизмы» и дарят нам не только эстетическую ценность, но и историческую достоверность.

Создал свой неповторимый стиль и Иван Билибин. В выставочных витражах – книги с его иллюстрациями к сказкам «Царевна-лягушка», «Пёрышко Финиста – Ясного сокола», «Морозко», «Морской царь и Василиса Премудрая». Здесь ещё чувствуется любовь к лубку: границы между цветами залиты тонкой чёрной линией. Специалисты отмечают, что в позднем билибинском стиле зазвучат отголоски древнерусской живописи: цвета становятся насыщеннее, исчезает проволока контура.

Не один Блок, пугаясь сонного плена и мертвенной бледности братий, бежал к болотным чертеняткам, колдунам и весенним тварям.

Как лекарством, самоочищается русское искусство сказками.

Валерия ОЛЮНИНА

Источник: http://goo.gl/JrsvzN

Collapse )