fluffyduck2 (fluffyduck2) wrote,
fluffyduck2
fluffyduck2

Борис Миронов. Русская революция 1917 в условиях экономического чуда: по классическому сценарию? Ч.2

Часть 1 >>>

Революционная ситуация складывается постепенно. Как это ни покажется парадоксальным российскому читателю, ей, как правило, предшествуют длительное и бурное (по меркам своего времени) экономическое развитие и значительные структурные сдвиги в экономике и обществе. «Нет ничего более ошибочного, — заметил автор классического труда по истории революций К. Бринтон, — чем представлять себе старый режим угасающей тиранией, которая, катясь к своему финалу, доводит до предела деспотическое безразличие к протесту доведенных до крайности подданных»[20]. «Революции не характерны для стабильного общества, в котором отсутствуют динамичные изменения. Они неразрывно связаны с феноменом экономического роста. Причем предпосылки революций могут сформироваться не в любой момент, а лишь на особых переломных этапах, которые названы нами “кризисы экономического роста”»[21]. Быстрый экономический рост является важнейшей предпосылкой революции. Подобная зависимость «характерна практически для всех стран, переживших полномасштабные революции» в период ранней модернизации[22]. Нидерландской революции XVI века предшествовал быстрый экономический рост, затронувший как промышленность, так и сельское хозяйство. В Англии с середины XVI века и до начала революции и гражданской войны наблюдался быстрый промышленный рост. Во Франции активное преобразование сельского хозяйства начинается со второй половины XVIII века, а период с 1760 по 1790 год характеризуется успешным промышленным развитием и рассматривается как первая фаза промышленной революции. Германия в период, предшествовавший революции 1848 года, переживала промышленный переворот и экономический рост. То же наблюдалось за пределами Европы (Мексика, Иран и др.). Предреволюционные режимы и здесь проводили сознательную политику активной индустриализации и ломки традиционных структур, опираясь в первую очередь на широкое привлечение иностранного капитала[23]. Действительно, исследователи неоднократно подчеркивали связь успешного экономического развития с вызреванием предпосылок революции[24]. В одной из своих ранних работ, ставшей классикой по проблемам модернизации, С. Хантингтон установил наличие «прямой связи между быстрым экономическим ростом и политической нестабильностью»[25]. Известный американский экономист и социолог М. Олсон считал быстрый экономический рост «важнейшим дестабилизирующим фактором», более того — «основной силой, ведущей к революции и социальной нестабильности»[26].

Теория социального конфликта и протестные движения

Российское общество в 1861–1914 годах развивалось по сценарию, как будто специально написанному для него теорией социального конфликта, — конфликт стал неотъемлемой частью общественной жизни, а вражда различных социальных групп, борьба за групповые интересы, насилие ради их достижения — нормой[27]. В этой борьбе целью являлась нейтрализация, нанесение ущерба или уничтожение соперника. В конце XIX века, по мнению видного октябриста С. И. Шидловского, «между правительством и обществом произошел конфликт, ставящий обе стороны в положение воюющих, <…> вся жизнь страны приняла характер упорной борьбы между двумя сторонами»[28]. Орган российских либералов, журнал «Освобождение», прямо заявил в 1903 году: «Самодержавие есть гражданская война со всеми ее бедствиями». А на войне как на войне — все средства для победы хороши[29]. И наивным было бы ожидать, что элита либерально-демократической общественности ради достижения своих бесспорно благородных целей — ради установления демократического строя, гражданского общества и правового государства — не возьмет на вооружение все доступные средства, включая манипуляцию массовым сознанием, дезинформацию, прессинг колеблющихся, PR-кампании, используемые ее идейными противниками. Иное поведение соперников свидетельствовало бы об их непрофессионализме и незрелости самого политического процесса. Даже террор против самодержавия поддерживался либералами: «Мы не принадлежим к числу людей, из лицемерия или недомыслия клеймящих событие 1-го марта (убийство Александра II. — Б. М.) и позорящих его виновников. Мы не боимся открыто сказать то, что втайне известно всей искренней и мыслящей России, а именно, что деятели 1-го марта принадлежат к лучшим русским людям»[30].

Конфликт играл мобилизующую роль. Так как конфликт между группами способствует укреплению внутригрупповой солидарности и, следовательно, сохранению группы, то лидеры группы сознательно прибегали к поискам внутреннего и внешнего врагов и разжигали мнимый конфликт. Для правящего класса таким врагом являлась интеллигенция, для интеллигенции — монархия.
Девиантное поведение, благосостояние населения и революции

Рост протеста при улучшении жизни, на мой взгляд, хорошо объясняют теории девиации, или отклонения, потому что все протестные движения можно отнести к девиантному поведению — протестующие не согласны с официально утверждаемыми целями жизни, со средствами их достижения или в целом с существующими порядками. Теории аномии, социальной дезорганизации и социального напряжения наилучшим образом объясняют всплеск протестного/отклоняющегося поведения в пореформенное время.

Великие реформы 1860-х годов, коренным образом изменившие условия существования и правила поведения, во-первых, породили дезориентацию, так как социальные нормы стали противоречивыми, утратили прежнюю ясность (теория аномии). Во-вторых, прежние устойчивые социальные связи стано­вились противоречивыми и разрушались, вследствие чего социальный контроль над человеком со стороны социальных организаций, таких как сельская община, мещанское, купеческое и дворянское общества, чрезвычайно ослабел, и в обществе проявились черты дезорганизации (теория дезорганизации). В-третьих, возникло невиданное прежде по масштабам противоречие, или напряжение, между потребностями людей и реальными возможностями их удовлетворения (теория напряжения)[31]. Это напряжение со временем увеличивалось по мере роста индивидуализма, личной свободы, гражданских прав, уровня культуры и кругозора. Именно дезориентация, или разрегулированность, дезорганизация и рост напряженности в обществе способствовали росту протестного/отклоняющегося поведения.

Уровень девиации в обществе до некоторой степени отражает преступность, поскольку включает основные формы отклоняющегося поведения. Рассмотрим российскую преступность за последние два столетия под углом зрения девиации (см. рис. 1).
76
Рис. 1. Число преступлений и осужденных в России, 1803–2010 гг.
(на 100 тыс. населения)
* 1803–1913 гг. — Европейская Россия; 1961–2010 гг. — Российская Федерация; осужденные в 1922–1959 гг. — СССР, в 1930–1934 гг. — Российская Федерация.
Источники: Гилинский Я. И. Девиантология: Социология преступности, наркотизма, проституции, самоубийств и других «отклонений». 2-е изд. СПб., 2007. С. 218, 223; Миронов Б. Н. Социальная история. Т. 2. С. 85; Иншаков С. М. Латентная преступность в Российской Федерации: перспективы исследования [Просмотр 06.01.2011: ].

И до 1917 года, и в советское время между уровнями преступности и благосостояния отсутствовала логическая по здравому смыслу связь — когда уровень жизни повышался, преступность не снижалась, как можно было надеяться, а росла. Преступность имела тенденцию уменьшаться в периоды усиления социального контроля со стороны всех общественных и государственных структур и ограничения личных свобод. Если брать большие периоды времени, в России XIX–XX веков, как и всюду в мире, наблюдался устойчивый и, как правило, необратимый рост преступности: достигнув определенного рубежа, она стабилизировалась, но не снижалась. Были два исключения — царствование Николая I и сталинская эпоха, в обоих случаях преступность возвратилась к уровню конца XVIII века — времени расцвета крепостничества. Повышение преступности происходило скачками: в годы либеральных реформ она повышалась, а в консервативные годы стабилизировалась или росла медленно. Самое значительное увеличение преступности произошло после Великих реформ 1860-х годов — в 2,7 раза с 1851–1860 по 1883–1889 годы; после революции 1917 года и Гражданской войны — в 1,4 раза с 1911–1913 по 1931–1935 годы и после реформ конца 1980-х — начала 1990-х годов — в 2,6 раза с 1981–1985 по 2006–2010 годы.

В современной социологии является общим местом утверждение, что успешное развитие цивилизации невозможно без свободы, неизбежно сопряженной с отклоняющимся поведением, в том числе и преступного характера. В этом смысле само существование девиантности свидетельствует о наличии известного пространства свободы в обществе. «Если преступность падает заметно ниже среднего уровня, нам не с чем поздравить себя, — говорит Э. Дюркгейм, — ибо мы можем быть уверены в том, что такой кажущийся прогресс связан с определенной социальной дезорганизацией»[32]. Действительно, самый низкий уровень преступности в России за последние двести лет наблюдался в последние годы сталинского режима — может быть, в самый мрачный период отечественной истории, и поздравлять россиян с этим было бы неуместным. Чтобы общество развивалось, чтобы существовала возможность для самовыражения и самореализации, в нем в равной степени должна существовать возможность как для конструктивного, так и для деструктивного деяния относительно традиции. Не случайно, наверное, рост преступности (деструктивного поведения) в пореформенной России сопровождался экономическим подъемом, ростом изобретательства и творческой активности (конструктивного поведения). В 1861–1900 годах сравнительно с 1825–1855 годами преступность (если о ней судить по числу осужденных — наиболее точному показателю) возросла в 2,7 раза, но и число запатентованных изобретений — в 13,2 раза (с 17 до 224 в год)[33].

Таким образом, рост протестных движений в пореформенное время отражал не понижение уровня жизни, не кризис социума или государства — в смысле его неспособности управлять страной, а явился плодом прогрессивных социальных изменений в обществе, следствием предоставленной экономической и гражданской свободы огромной массе прежде бесправных людей, результатом развития рыночной экономики и невероятного прежде роста потребностей и ожиданий.

Развитие протестных отношений хорошо объясняет также теория относительной депривации (относительных лишений), делающая акцент на психологической неудовлетворенности тем, что есть, и тем, чего хочется и что должно быть в соответствии с представлениями известных групп и индивидов[34]. Еще французский политолог XIX века А. де Токвиль полагал, что революции происходят тогда, когда наступает улучшение материального положения населения, уменьшаются репрессии, смягчаются ограничения, улучшается политическая ситуация[35]. Именно относительная депривация наблюдалось в пореформенной России. Рост потребностей постоянно обгонял достигнутый уровень жизни. Все слои населения, и интеллигенция в наибольшей степени, постоянно хотели больше того, что имели, и больше того, что реально возможно было иметь при тогдашних экономических и финансовых ресурсах, низкой культуре населения, невысокой производительности труда. Рост желаемых потребностей опережал увеличение предоставляемых возможностей — такая диспропорция, все увеличиваясь, оставляла все меньше возможностей для мирного урегулирования.

С 1870-х по 1911-1913 годы номинальный средний годовой заработок российских фабрично-заводских рабочих увеличился примерно на 33 % (со 190 до 254 руб.), сельскохозяйственных рабочих — на 75 % (с 57 до 100 руб.), учителей земских школ — на 188 % (со 135 до 390 руб., с квартирой и отоплением от школы). Однако и в 1870-х, и в начале 1910-х годов все жаловались на плохое материальное положение, особенно учителя, считавшие свой заработок крайне недостаточным для интеллигентного человека, хотя в 1913 году он был в 1,5 раза выше, чем у промышленных рабочих, а в 1870-х годах — в 1,4 раза ниже. Как ни парадоксально, в еще большей степени сетовали на материальное положение учителя гимназий, чье годовое жалованье в 1910 году равнялось 2100 руб., т. е. было в 5,4 раза выше, чем у земских учителей[36]. В период Первой мировой войны депривация достигла критического уровня, так как быстрорастущие ожидания натолкнулись на внезапное ухудшение условий жизни, а неудачи на фронте и большие военные потери отняли оптимизм и веру в конечную победу. Двойная, или прогрессирующая, депривация — относительно претензий и относительно прежних реальных достижений — оказалась особенно болезненной. Люди приобретали революцион­ный настрой из-за опасения потерять то, чего им с таким трудом удалось достигнуть. Американский социолог Дж. Дэвис утверждает, что подобная прогрессирующая депривация была причиной всех великих революций в истории (так называемая теория J-кривой)[37].

Развитие пореформенной России позволяет сделать четыре важных вывода:

1. Дискурс кризиса с его акцентом на негативных результатах развития, порожденных якобы неправильной политикой верховной власти, не соответствует исторической реальности.
2. Самодержавие (монархия) или авторитарная власть совместимы с прогрессом на определенном этапе развития страны.
3. Успехи и прогресс не исключают революции.
4. Русские революции не имели объективных предпосылок в марксистско-ленинском смысле; их причины надо искать не в провале, а в успехах модернизации, в трудностях перехода от традиции к модерну.

Предпосылки и непосредственные причины революции



Известный американский исторический социолог Ч. Тилли только в Европе за 500 лет, с 1492 по 1991 год, насчитал 707 революционных ситуаций, при этом настоящие социально-политические революции произошли всего несколько раз, хотя имелось немало примеров, когда правительство было свергнуто или временно лишено власти[38]. Требуются дополнительные факторы, которые превращают возможность революции в реальность. Такими факторами могут стать крупное военное поражение, неудачная кровопролитная война, суровый экономический кризис либо их сочетание. В большинстве случаев революции происходят, когда длительный период поступательного экономического и социального развития сменяется коротким периодом резкого спада. На позитивном этапе решающее воздействие на умы людей данного общества неизбежно оказывает ожидание возможности и впредь удовлетворять растущие потребности. На коротком негативном этапе, когда реальность расходится с ожиданиями, на смену приходит чувство тревоги и разочарования[39]. Русская революция 1917 года — как раз такой случай.

Что касается непосредственных причин русской революции 1917 года, то недовольство «снизу» и несостоятельность «верхов» накануне февраля 1917 года сильно преувеличены. Во время любой войны происходит снижение уровня жизни. Однако во время Первой мировой войны понижение благосостояния в России было очень умеренным — вплоть до февральских событий 1917 года по объективным показателям ситуация в России была предпочтительнее, чем в других воюющих странах, особенно в Германии и Франции[40]. Вследствие этого и «объективных предпосылок» для революционного движения, разложения армии и развала в России было меньше. Не случайно В. И. Ленин, выступая 9 января 1917 года в Цюрихе на собрании молодых швейцарских социал-демократов, сказал: «Мы, старики, может быть, не доживем до решающих битв этой грядущей революции»[41]. Значит, за 8 недель до падения монархии 46-летний вождь пролетариата не видел революционной ситуации в России и не ожидал революции — по крайней мере в ближайшие десять лет. Известный монархист И. Л. Солоневич, как политический репортер крупнейшей газеты России — суворинского «Нового времени», был профессиональным свидетелем событий всего 1916 и 1917 года. Он также утверждал: «И для нас, репортеров, так сказать, профессиональных всезнаек, революция была как гром среди совершенно ясного неба. Для левых она была манной, но тоже с совершенно ясного неба»[42].

Отсюда следует, что при политической стабильности продержаться до окончания войны Россия смогла бы. Не случайно на 1917 год русское командование планировало решительные наступательные операции. Однако массовые выступления февраля 1917 года, охватившие преимущественно столицы и немногочисленные промышленные центры, разрушили эти планы. С большой вероятностью можно предположить, что беспорядки были спровоцированы оппозицией, которая воспользовалась моментом, чтобы вывести народ на улицы и свергнуть монархию.

Лидером, вдохновителем и организатором революционных действий выступила либерально-радикальная общественность, а народ был вовлечен в них умелой агитацией и пропагандой по двум причинам: без народной поддержки общественность не имела сил низвергнуть монархию и удержаться у власти, участие народа обеспечивало легитимность государственного переворота. При этом народ не являлся простой марионеткой в руках циничных политиков. Нельзя было вывести на улицы сотни тысяч людей против их воли, их нужно было убедить в необходимости это сделать. У крестьян и рабочих имелись свои групповые интересы, которые они успешно решали с помощью и либералов, и революционеров. После свержения монархии народ буквально принуждал Временное правительство исполнять его волю. А когда оно попыталось уклониться от народного курса, то в свою очередь было свергнуто. Как справедливо заметил П. Н. Милюков, «Должно быть исправлено ходячее представление о пассивной роли инертной массы. Масса русского населения, казалось, действительно только терпела. <…> Но обозревая теперь весь процесс в его разных фазисах, мы начинаем приходить к выводу, что терпение масс все же не было вполне пассивным. Массы принимали от революции то, что соответствовало их желаниям, но тотчас же противопоставляли железную стену пассивного сопротивления, как только начинали подозревать, что события клонятся не в сторону их интересов»[43]. Организация и руководство революционными выступлениями со стороны либеральной и радикальной оппозиции не исключает также спонтанных проявлений народной инициативы — того, что обычно называется стихийностью. Однако без руководства народные движения превращаются в бунты — как правило, усмиряемые властью.

Итоги

Революции начала ХХ века произошли не потому, что Россия после Великих реформ 1860-х годов вступила в состояние глобального перманентного кризиса, а потому, что общество не справилось с процессом модернизации, или перехода от традиционного к современному обществу. Как и в других странах второго эшелона модернизации, ее ускоренное, а в некоторых случаях и преждевременное проведение потребовало больших издержек и даже жертв — например, со стороны помещиков, у которых государство принудительно экспроприировало землю, хотя и за компенсацию. Это привело к лишениям и испытаниям для отдельных групп населения и не принесло равномерного благополучия сразу и всем. Большими оказались и побочные негативные последствия модернизации — увеличение социальной и межэтнической напряженности, конфликтности, насилия, девиантности во всех ее проявлениях — от самоубийства до социального и политического протеста. Необыкновенный рост всякого рода протестных движений явился, с одной стороны, порождением дезориентации, дезорганизации и повышенной напряженности в обществе, с другой — результатом получения свободы, ослабления социального контроля и увеличения социальной мобильности, с третьей — следствием роста потребностей, превышающих возможности экономики и общества их удовлетворить. Конфликт традиции и современности можно назвать системным кризисом. Однако такой кризис не имеет ничего общего с тем пониманием системного кризиса, которое доминировало в советской историографии и до сих пор широко бытует в современной литературе, — как всеобщего и перманентного кризиса, превратившего российский социум в несостоятельную и нежизнеспособную систему, лишенную возможности развиваться и приспосабливаться к изменяющимся условиям жизни и обеспечивать благосостояние населения. «Упадок (старого. — Б. М.), вызванный ростом нового и молодого, — это признак здоровья», — справедливо полагал Хосе Ортега-и-Гассет[44]. Кризис российского социума был кризисом роста и развития. Он не вел фатально к революции, а лишь создавал для нее предпосылки, только возможность, ставшую реальностью в силу особых обстоятельств — военных поражений, трудностей военного времени и непримиримой и ожесточенной борьбы за власть между оппозиционной общественностью и монархией.

[20] Brinton С. The Anatomy of Revolution. Revised and Expanded Edition. N. Y.: Vintage Books, 1965. P. 60.
[21] Стародубровская И. В., Мау В. А. Великие революции: От Кромвеля до Путина. 2-е изд. М., 2004. С. 418.
[22] Там же. С. 36.
[23] Там же. С. 39–40.
[24] Хантингтон С. П. Политический порядок; Хорос В. Г. Русская история. С. 14–18; Eisenstadt S. N. Revolution and the Transformation of Societies: A Comparative Study of Civilizations. New York: Free Press, 1978; Social Change and Modernization: Lessons from Eastern Europe / Grancelli B. (ed.). Berlin; New York: Walter de Gruyter, 1995; Davies J. C. Toward a Theory of Revolution // American Sociological Review. 1962. Vol. 27. February. P. 6.
[25] Huntington S. P. Political Order in Changing Societies. Princeton: Yale University Press, 1968. P. 51.
[26] Olson M. Rapid Growth as a Destabilizing Force // When Men Revolt and Why / J. C. Davies (ed.). 2nd ed. New Brunswick: Transaction Publishers, 1997. P. 216.
[27] Boulding К. E. Conflict and Defense: A General Theory. New York: Harper, 1963.
[28] Шидловский С. И. Воспоминания. Берлин. Ч. 1. 1923. С. 5–6, 8.
[29] Освобождение. 1903. № 13. С. 207–209; № 23. С. 409.
[30] Освобождение. 1903. № 20/21. С. 361.
[31] Гилинский Я. И. Криминология. С. 99–154.
[32] Дюркгейм Э. Норма и патология // Социология преступности: (Современные буржуазные теории) // Б. С. Никифоров (ред.). М.: Прогресс, 1966. С. 44.
[33] Ревинский Д. О. Патентование изобретений в России (1812–1870 гг.) // Экономическая история. Ежегодник. 2001. М., 2002. С. 347.
[34] Гарр Т. Р. Почему люди бунтуют. СПб., 2005.
[35] Штомпка П. Социология. С. 563–564.
[36] Миронов Б. Н. Благосостояние. С. 670–671.
[37] Davies J. C. (1) Toward a Theory of Revolution. P. 5–19; (2) When Men Revolt and Why. New York: Free Press, 1971.
[38] Tilly Ch. European Revolutions. P. 243.
[39] Davies J. C. Toward a Theory of Revolution // When Men Revolt and Why / C. Davies (ed.). New Brunswick; L.: Transaction Publishers, 1997. P. 136.
[40] Бокарев Ю. П. Российская экономика в мировой экономической системе (конец XIX — 30-е гг. ХХ в.) // Экономическая история России XIX–XX вв.: Современный взгляд / В. А. Виноградов (ред.). М., 2001. С. 436–441.
[41] Ленин В. И. Полное собрание сочинений. Т. 30. С. 328.
[42] Солоневич И. Л. Великая фальшивка Февраля // Бежин луг. 1992. № 1 [просмотр 01.12.2011: ].
[43] Милюков П. Н. История второй русской революции. С. 12.
[44] Ортега-и-Гассет Х. Восстание масс. М., 2005. С. 123–124.

Источник: http://www.strana-oz.ru/2012/1/russkaya-revolyuciya-1917-g-v-usloviyah-ekonomicheskogo-chuda-po-klassicheskomu-scenariyu
Tags: Николай II, Россия, Самодержавие, история, революция
Subscribe
promo fluffyduck2 november 23, 2015 05:14 12
Buy for 20 tokens
Запретные темы: 18+; антиклерикализм; альтернативная (пара-)наука, парапсихология; пропаганда оккультизма, магии. Запрещается размещение материалов, содержание которых подпадает под действие статьи 282 Уголовного Кодекса РФ. п. 1. Ваши предложения пишите в личку или на fluffyduck@yandex.ru
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 7 comments